Новости культуры. Пермь

Интеллигенция – одно из тех русских понятий, которое даже в иностранные языки вошло в своем неизменном виде, как Sputnik и Perestroyka. Радости и беды русской культуры традиционно не дают покоя европейским творцам, и вот Том Стоппард, знаменитый английский драматург («Розенкранц и Гильденстерн мертвы», «Бразилия», «Влюбленный Шекспир»), обладатель «Оскара», живой классик и практически нобелевский лауреат (в 2005 году премию у него буквально из-под носа увел Гарольд Пинтер, другое «солнце английской драматургии»), перехватив инициативу у декабристов, взялся разбудить Герцена, спящего крепким сном усталого революционера.

Том Стоппард
Берег утопии
Драматическая трилогия: Путешествие. Корабле­крушение. Выброшенные на берег. Пер. с англ.
А. и С. Островских. Издательство: Иностранка, 2006 г. Твердый переплет, 480 стр. ISBN 5—94145-424—4. Тираж: 7000 экз.

Картина первая, поучительная: «Путешествие»
Станкевич: «Семейная жизнь. Зимние вечера у камина».
Белинский: «Существуют».
Станкевич: «А что же тогда тень на стене пещеры?»
Белинский: «А вот это философия».
«Путешествие». Действие второе.
 В центре драматической трилогии, с успехом поставленной в театрах Лондона, Нью-Йорка, а в прошлом году и Москвы, история двух семейств: вполне чеховского семейства Бакуниных – растерявшихся дворян старой закалки на пороге все не наступающей новой эры, и Герценов – сложной любовно-геометрической конструкции со взаимозаменяемыми частями.
Хотя Стоппард и утверждает в многочисленных интервью, что пьеса его написана прежде всего именно для сцены, и даже более того – с особым прицелом на постановку в России, текст ее удивительно удобочитаем: не пьеса, а роман в диалогах – дьявольская разница. Вообще свойственное Стоппарду презрение к классическим канонам драматургии в «Береге утопии» достигает своего апогея: это набор датированных разными годами сцен из жизни дворянских семейств, с ретроспективами, многозначительными паузами и фразами в воздух непосредственно в стиле Чехова.
Впечатление такой «вольный стиль» производит двоякое – принятое переводчиками решение не сохранять исторического языка пьесы (что, пожалуй, было бы и невозможно: достойно перевести на русский английскую пьесу с русскими же героями – уже само по себе задание не из легких) оставляет ощущение, что перед читателем проходит какое-то масленичное шествие ряженых – абсолютно английские персонажи, с пестрящей англицизмами речью (Михаил: «То есть в целом вы не согласны с ее анализом?» Александра: «В целом она может пойти и повеситься!» – такими идиомами («She can go hang!») пестрит речь Оливера Твиста, а не тургеневских девушек), которые по воле автора притворяются русскими – вот только кокошник плохо сидит на английской шляпке, а косоворотку никак не удается натянуть поверх сюртука.
С другой стороны, именно такое «отстранение» – то, что нужно, чтобы раз и навсегда превратить героев из персонажей русских школьных учебников и английских ученых книг в живых людей, которые любят, страдают, делают ошибки и страшные глупости, и между тем еще и творят историю.
Первая пьеса – полная чеховских аллюзий история с поучительным финалом: паршивая овца в благородном семействе, дворянский отпрыск Михаил Бакунин мечется от Гегеля к Шлегелю и обратно на фоне проданного леса (читай – сада), заходящего солнца (Александр: «Солнце зашло. Да?» Татьяна: «Да». Александр: «Зашло?» Татьяна: «Да. Я говорю, да».) и незамеченных любовных драм, в то время как голодающий разночинец Белинский, борясь с чахоткой и беря в долг у друзей словари для переводов, пытается донести до публики свой знаменитый тезис «В России нет литературы», наталкиваясь при этом на вполне объяснимое сопротивление писательской братии. Каждый останется при своем, любовь, равно как и философия, так и пребудет недостижимой мечтой, но зато под занавес из ссылки вернется тот, ради кого, собственно, все это и затевалось.

Картина вторая, трагическая: «Кораблекрушение»
Белинский: «Никак не могу сложить из кусочков квадрат. Детская головоломка, а у меня не получается…»
Тургенев: «Может быть, это круг?»
«Кораблекрушение». Действие второе.
Выброшенный бурным морем революционных волнений на гостеприимный французский берег, Герцен живет в Париже, отпуск проводит в Ницце, и взглядов придерживается самых что ни на есть радикальных, даже и в самых личных вопросах – в теории. Однако когда его жена Натали, разделяющая взгляды Герцена на «полную свободу духа», начинает воплощать их в реальность в романе с поэтом Гервегом, умозрительные заключения не выдерживают проверки на прочность…
Во второй пьесе реальная жизнь и в самом деле в щепки разбивает романтические иллюзии большинства героев: мучающийся болями в мочевом пузыре Тургенев уже не столь безмятежно наслаждается возвышенным пением Полины Виардо, снедаемый чахоткой Белинский мечтает о теплом красно-белом уютно-обломовском халате, а пролетарская революция 1848 года, свидетелями и участниками которой герои становятся в Париже, вместо торжества свободы, равенства и братства оказывается просто бойней, делом рук тех, кому политических зрелищ было уже достаточно, а вот хлеба, как всегда, не хватило. Абстрактные дискуссии «книжных людей» наталкиваются теперь на железное «Конечно, ты так думаешь. Потому что ты не пролетарий!» автора «брошюры в желтой обертке», Маркса с его «Манифестом».
Философский корабль разбился о быт: даже непоколебимо уверенный в своей правоте Бакунин задается вопросом «Куда мы плывем? У кого есть карта?», тем более что революции «временно кончились» и он пока свободен от своей профессиональной деятельности. Но карты нет ни у кого, «ее вообще нет», признает Герцен, и даже идея живыми добраться хоть до какого-нибудь берега уже сама по себе – утопия.

Картина третья, обнадеживающая: «Выброшенные на берег»
Герцен (всерьез поражен): «Нет, в самом деле! Муж королевы! В „Таймс“ была заметка о публичном собрании, где требовали объявить ему импичмент, и никого не арестовали! Даже редактора!»
Джонс: «Выражение собственного мнения – не основание для ареста, разве не так?»
Герцен: «Я не знаю! Просто это очень… странно».
«Выброшенные на берег». Действие первое.
К 1853 году, событиями которого открывается третья пьеса, на английские берега выбрасывает не только разочарованных романтиков – русских радикалов, но и изгнанных из других европейских стран за инакомыслие профессиональных революционеров – французов, немцев, поляков. Всем им Герцен дает приют в своем лондонском доме и помогает деньгами. Оправившись от житейских бурь, он пришвартовал свой корабль в тихой гавани с бурной портовой жизнью – жена Натали скончалась, и теперь Герцен живет с женой своего друга Огарева. Огарев, для удобства, также живет с ними, как, впрочем, и его любовница с маленьким сыном, – все смешалось в доме на Хэмпстэд-Хит.
Оказывается, материализоваться могут даже самые отвлеченные теории, и герои последовательно сталкиваются с воплощением их же собственных философских выкладок: Тургенев – с ожившим Базаровым, учащим его жить в парке на скамье, Огарев – с абсолютно неуправляемой, но по-настоящему «освобожденной» женщиной, своей женой, Герцен – с Николаем Чернышевским, представляющим новое поколение народников. Новые герои уже не хотят просто рассуждать – они требуют действия, и по злосчастному совпадению именно теперь, когда Герцену наконец-то открываются высшие истины…
Так драматическая трилогия, как и следовало ожидать, заканчивается на философской ноте – в меру пронзительной, в меру помпезной, но очень понятной, причем, похоже, не только российскому читателю.
Эта английская фантазия в русских тонах, «Берег утопии» вряд ли займет первое место в списках бестселлеров, но читателя своего, несомненно, найдет: трагическая любовь, драма идей и борьба с прозой жизни – именно об этом лучшие произведения русской литературы, до сих пор актуальная классика.
Неожиданная и смелая трилогия Стоппарда – лучшее тому подтверждение.

Маргарита Вайсман.